Мечта о собственном винограднике появилась у меня в восемнадцать лет — в том возрасте, когда у одних случаются первые серьёзные романы, а у других, как выяснилось, уже закладывается фундамент будущего сельскохозяйственного предприятия.
Я тогда училась в парижском вузе по совершенно не винной тематике — маркетингу. И однажды, почти накануне сессии, внезапно осознала: я же так и не видела знаменитых бордосских виноградников.
Мне срочно, жизненно и безотлагательно необходимо оказаться в Бордо и увидеть всё своими глазами.
Как водится, сессия пережила бы и без меня.
А вот я без Бордо — уже нет.
Французы, конечно, уверяют, что образование — это важно. Но говорят они это, попивая вино за обедом в будний день, так что доверие к этим аргументам у меня было ограниченное.
В тот же вечер я купила билеты и на утро села на поезд TGV — с той же решимостью, с какой парижане отстаивают право бастовать по любому поводу, я обычно принимаю импульсивные, но судьбоносные решения.
Куда идти? Вопрос риторический. В Bureau du Tourisme , не моргнув глазом, меня отправили в единственно правильное место для человека, не знакомого с Бордо, — в Сент-Эмильон. Их логику я быстро поняла: если ты не знаешь, куда идти, тебя отправляют туда, где красиво, вкусно и поэтому можно простить всё остальное, например полуторочасовое ожидание обеда в полдень.
Сент-Эмильон — городок правого берега, где удаются удивительные бленды, в основе которых лежит, а точнее — уверенно сидит в почвах, мерло. В тот же день я уже бродила по узким улочкам средневекового городка, занесённого в список ЮНЕСКО. Французы, надо отдать им должное, умеют оформлять свою повседневность так, чтобы она выглядела как мировое наследие.
К закату я утомилась — физически, эмоционально и немного экзистенциально — и поднялась на возвышенность к монолитной церкви. Считается, что это вторая по величине монолитная церковь в мире. Первая, подозреваю, на ее же родине, просто не в этом регионе.
Налюбовавшись кружевным нефом, я вышла на улицу и села прямо на ступеньках. Передо мной открылся ошеломляющий вид: Виноградники, разделённые аккуратно выложенными каменными стеночками, ровными рядами уходили вдаль. Закатное солнце светило мягко, окрашивая линии в нежный оранжевый тон. Градиент неба уходил в розовые тона. Эта была картина, которая потом тихо пропишется у меня на подкорке и никуда оттуда уже не денется.
Я полностью ушла в нее, забыв, что февраль за окном, а мне негде ночевать (тогда все приличные места закрывались часов в пять: не успел — c’est la vie), забыв, что не обедала, и вообще временно выпав из реальности.
И вдруг — с очередным вдохом — мысль:
Вот бы мне на старости лет иметь свой виноградник и сидеть вот так же, с бокалом собственного вина.
Я влюбилась.
Причём, как это часто бывает, не в человека, а в образ. А это, как известно, самая коварная форма любви — она не спорит, не отвечает и все приукрашивает.
Так зародилась моя мечта — настолько голубая, что в её осуществление почти не верилось. Я при этом всё прекрасно понимала: денег на неё нет, у семьи — тоже нет, профильного образования — нет. Признаться родителям я не могла — путь в магистратуру уже вполне отчётливо светил через Лондон. В общем, полный комплект из тридцати трёх «нет».
Тем не менее, назад дороги уже не было. В ту поездку я познакомилась с бархатистостью Помроля, с уютом деревушки Марго, с ветреным и морским характером Сент-Эстефа — ещё не совсем понимая, что именно со мной происходит, но уже тогда я была безнадёжно влюблённой. Французы называют это coup de foudre. Я бы назвала это «поздно пить Боржоми».
Любовь эта развивалась медленно — как хорошее вино:
пьёшь из любопытства, остаёшься по любви, а просыпаешься с планом на годы вперёд.
Шло время. Я работала в совсем не винной отрасли: днём — в маркетинговой компании, где успешно продавала дырку от бублика. А вечером?
Нет, мои дорогие новые читатели, вечером я не пила вино. Вечером я открывала второй ноутбук и возила мясо из Бразилии — той самой, где, как известно, много-много диких обезьян. И вот эта часть моей деятельности, надо признать, с вином сочеталась прекрасно.
Тогда же я отучилась на сомелье в одной из первых в России винных школ — «Ностальжи». С огромным рвением я выполняла домашние задания, особенно те, где требовалось описать бутылку вина. У меня получались целые страницы сочинений — подозрительно длинные для человека, который всё ещё делал вид, что это «просто интерес».
На первые заработанные деньги я купила холодильник EuroCave на сто с лишним бутылок и радовалась каждой бутылке, отправленной туда, как модницы радуются новой паре обуви: вроде бы не жизненно необходимо, но качество жизни почему-то резко улучшается.
Иногда я возвращалась с работы домой — в обычном холодильнике мышка повесилась. Судя по всему, давно и по собственной инициативе. Ужин в таких условиях был концептуальным: его идея присутствовала, а материальная часть — нет. Но это было неважно. Я открывала винный шкаф и любовалась: да, с ужином у нас сегодня не сложилось, зато с жизненными приоритетами всё было предельно ясно.
В каждой поездке в Европу на мясные заводы я обязательно брала в «проработку» новый винодельческий регион, и мой маршрут неизменно пролегал через винодельни.
Мясной завод.
Винодельня.
И, на всякий случай, ещё одна винодельня.
Я много читала, изучала вино и всё свободное время — за исключением яхтинга — уделяла именно ему. При этом с завидным упорством продолжала делать вид, что это всего лишь хобби, а не начало серьёзных и, как выяснится позже, долгосрочных отношений.
И вот, почти пятнадцать лет спустя, в одной из поездок в Рону мы остановились в имении у пожилой пары из Нидерландов. Они переехали во Францию, купили разваленное шато и десять лет его реконструировали — с той методичностью, с какой французы пьют вино: без суеты, но регулярно. Восстановили архитектуру, интерьеры и заодно посадили вокруг два гектара виноградников, вероятно для окончательного закрепления французской идентичности.
Хозяева были невероятно любезны и щедры на советы: где есть лучшие трюфели, кого из соседей-виноделов навестить и где дегустировать так, чтобы потом не было мучительно стыдно.
Завтраки накрывали на улице.
Утро. Конец октября. Листва на винограднике сменила летний гардероб на золото и бордо — по-парижски сдержанно и дорого. Птицы пели, солнце было ласковым, а жизнь — подозрительно гармоничной.
Свежий круассан, деревенское масло, поздняя малина. Чашка капучино и вид на розовый сад с виноградниками. И вдруг — где-то изнутри, минуя все преграды, у меня вырывается:
— Я мечтаю на старости лет сидеть на своём винограднике с бокалом собственного вина!
Женщина сняла очки, посмотрела на меня своим нордическим взглядом — тем самым, который не предполагает сомнений, — и сказала:
— А что ты живёшь и мечтаешь? Делай сейчас! На старости лет у тебя не будет для этого сил.
В литературе такие моменты обычно описывают фразой: «в этот миг её пронзила молния». Так вот — подтверждаю, молния была. Причём с полным эффектом присутствия. За считанные секунды вся моя жизнь сложилась в понятный пазл: зачем я тогда так внезапно села на поезд, для чего окончила курсы сомелье и почему каждый возможный отпуск с упорством проводила изучая новые терруары.
Та самая далёкая голубая мечта выскочила наружу, как чёрт из табакерки.
Причём не просто выскочила — а тут же уселась и дала понять: “ Я должна стать виноделом. И это безапеляционно!”