В новой главе «Записок винодела» владелица и винодел севастопольского хозяйства Le K2 Кира Ефимова решает немного вернуться назад и рассказать, как она вообще решила стать виноделом. История о любви, учебе, внезапных путешествиях и пустом холодильнике
Мои дорогие читатели, здравствуйте!
Мои дорогие читатели, здравствуйте!
Очень надеюсь, что вы соскучились по мне ровно так же, как я по вам. Потому что я — да. И, судя по количеству сообщений в директе, вы тоже не скучали молча.
Так вот. Не писать я не могу. Во-первых потому, что мне есть что сказать. Во-вторых потому, что это уже диагноз, а не хобби.
Все ждут: «Что же будет дальше?» А дальше — сюрприз. Мы сделаем шаг назад.
Да-да. Знаю. Обычно все рвутся вперед — драмы, интриги, повороты судьбы. Но иногда, чтобы красиво пойти вперед, нужно сначала честно откатиться назад. Как с машиной на подъеме: если не рассчитал передачу — сначала не геройствуй, а аккуратно сдай назад.
Я перечитала свою первую главу, написанную семь лет назад. И поняла: ой. Там все слишком прилично. Слишком аккуратно. Слишком без подробностей. Как будто я тогда еще надеялась выглядеть разумным человеком. Для кого?
Так что пристегнитесь. Мы возвращаемся к истокам. Сегодня я отвечу на самый распространненый вопрос: как вы к этому пришли?
Мечта о собственном винограднике появилась у меня в 18 лет — в том возрасте, когда у одних случаются первые серьезные романы, а у других, как выяснилось, уже закладывается фундамент будущего сельскохозяйственного предприятия.
Без Бордо — никак
Я тогда училась в парижском вузе по совершенно не винной тематике — маркетингу. И однажды, почти накануне сессии, внезапно осознала: я же так и не видела знаменитых бордоских виноградников. Мне срочно, жизненно и безотлагательно необходимо оказаться в Бордо и увидеть все своими глазами. Как водится, сессия пережила бы и без меня. А вот я без Бордо — уже нет.
Французы, конечно, уверяют, что образование — это важно. Но говорят они это, попивая вино за обедом в будний день, так что доверие к этим аргументам у меня было ограниченное. В тот же вечер я купила билеты и наутро села на поезд TGV — с той же решимостью, с какой парижане отстаивают право бастовать по любому поводу, я обычно принимаю импульсивные, но судьбоносные решения.
Куда идти? Вопрос риторический. В Bureau du Tourisme, не моргнув глазом, меня отправили в единственно правильное место для человека, не знакомого с Бордо, — в Сент-Эмильон. Их логику я быстро поняла: если ты не знаешь, куда идти, тебя отправляют туда, где красиво, вкусно и поэтому можно простить все остальное, например полуторочасовое ожидание обеда в полдень.
Сент-Эмильон — городок правого берега, где удаются удивительные бленды, в основе которых лежит, а точнее — уверенно сидит в почвах, мерло. В тот же день я уже бродила по узким улочкам средневекового городка, занесенного в список ЮНЕСКО. Французы, надо отдать им должное, умеют оформлять свою повседневность так, чтобы она выглядела как мировое наследие.
К закату я утомилась — физически, эмоционально и немного экзистенциально — и поднялась на возвышенность к монолитной церкви. Считается, что это вторая по величине монолитная церковь в мире. Первая, подозреваю, на ее же родине, просто не в этом регионе.
Налюбовавшись кружевным нефом, я вышла на улицу и села прямо на ступеньках. Передо мной открылся ошеломляющий вид: виноградники, разделенные аккуратно выложенными каменными стеночками, ровными рядами уходили вдаль. Закатное солнце светило мягко, окрашивая линии в нежный оранжевый тон. Градиент неба уходил в розовые тона. Эта была картина, которая потом тихо пропишется у меня на подкорке и никуда оттуда уже не денется.
Я полностью ушла в нее, забыв, что февраль за окном, а мне негде ночевать (тогда все приличные места закрывались часов в пять: не успел — c’est la vie), забыв, что не обедала, и вообще временно выпав из реальности.
И вдруг — с очередным вдохом — мысль: вот бы мне на старости лет иметь свой виноградник и сидеть вот так же с бокалом собственного вина.
Я влюбилась. Причем, как это часто бывает, не в человека, а в образ. А это, как известно, самая коварная форма любви — она не спорит, не отвечает и все приукрашивает.
Так зародилась моя мечта — настолько голубая, что в ее осуществление почти не верилось. Я при этом все прекрасно понимала: денег на нее нет, у семьи — тоже нет, профильного образования — нет. Признаться родителям я не могла — путь в магистратуру уже вполне отчетливо светил через Лондон. В общем, полный комплект из тридцати трех «нет».
Тем не менее назад дороги уже не было. В ту поездку я познакомилась с бархатистостью Помроля, с уютом деревушки Марго, с ветреным и морским характером Сент-Эстефа — еще не совсем понимая, что именно со мной происходит, но уже тогда я была безнадежно влюбленной. Французы называют это coup de foudre. Я бы назвала это «поздно пить Боржоми».
Любовь эта развивалась медленно, как хорошее вино: пьешь из любопытства, остаешься по любви, а просыпаешься с планом на годы вперед.
Пустой холодильник, полный холодильник
Шло время. Я работала в совсем не винной отрасли: днем — в маркетинговой компании, где успешно продавала дырку от бублика. А вечером? Нет, мои дорогие читатели, вечером я не пила вино. Вечером я открывала второй ноутбук и возила мясо из Бразилии — той самой, где, как известно, много-много диких обезьян. И вот эта часть моей деятельности, надо признать, с вином сочеталась прекрасно.
Тогда же я отучилась на сомелье в одной из первых в России винных школ — «Ностальжи». С огромным рвением я выполняла домашние задания, особенно те, где требовалось описать бутылку вина. У меня получались целые страницы сочинений — подозрительно длинные для человека, который все еще делал вид, что это «просто интерес».
На первые заработанные деньги я купила холодильник EuroCave на сто с лишним бутылок и радовалась каждой бутылке, отправленной туда, как модницы радуются новой паре обуви: вроде бы не жизненно необходимо, но качество жизни почему-то резко улучшается.
Иногда я возвращалась с работы домой — в обычном холодильнике мышка повесилась. Судя по всему, давно и по собственной инициативе. Ужин в таких условиях был концептуальным: его идея присутствовала, а материальная часть — нет. Но это было неважно. Я открывала винный шкаф и любовалась: да, с ужином у нас сегодня не сложилось, зато с жизненными приоритетами все было предельно ясно.
«Молния» в Роне
В каждой поездке в Европу на мясные заводы я обязательно брала в «проработку» новый винодельческий регион, и мой маршрут неизменно пролегал через винодельни. Мясной завод. Винодельня. И на всякий случай — еще одна винодельня.
Я много читала, изучала вино и все свободное время — за исключением яхтинга — уделяла именно ему. При этом с завидным упорством продолжала делать вид, что это всего лишь хобби, а не начало серьезных и, как выяснится позже, долгосрочных отношений.
И вот, почти 15 лет спустя, в одной из поездок в Рону мы остановились в имении у пожилой пары из Нидерландов. Они переехали во Францию, купили разваленное шато и десять лет его реконструировали — с той методичностью, с какой французы пьют вино: без суеты, но регулярно. Восстановили архитектуру, интерьеры и заодно посадили вокруг два гектара виноградников, вероятно, для окончательного закрепления французской идентичности.
Хозяева были невероятно любезны и щедры на советы: где есть лучшие трюфели, кого из соседей-виноделов навестить и где дегустировать так, чтобы потом не было мучительно стыдно.
Завтраки накрывали на улице.
Утро. Конец октября. Листва на винограднике сменила летний гардероб на золото и бордо — по-парижски сдержанно и дорого. Птицы пели, солнце было ласковым, а жизнь — подозрительно гармоничной.
Свежий круассан, деревенское масло, поздняя малина. Чашка капучино и вид на розовый сад с виноградниками. И вдруг — где-то изнутри, минуя все преграды, у меня вырывается:
— Я мечтаю на старости лет сидеть на своем винограднике с бокалом собственного вина!
Женщина сняла очки, посмотрела на меня своим нордическим взглядом — тем самым, который не предполагает сомнений, — и сказала:
— А что ты живешь и мечтаешь? Делай сейчас! На старости лет у тебя не будет для этого сил.
В литературе такие моменты обычно описывают фразой: «В этот миг ее пронзила молния». Так вот — подтверждаю, молния была. Причем с полным эффектом присутствия. За считаные секунды вся моя жизнь сложилась в понятный пазл: зачем я тогда так внезапно села на поезд, для чего окончила курсы сомелье и почему каждый возможный отпуск с упорством проводила, изучая новые терруары.
Та самая далекая голубая мечта выскочила наружу как черт из табакерки.
Причем не просто выскочила — а тут же уселась и дала понять: «Я должна стать виноделом. И это безапеляционно!»
Хозяева были невероятно любезны и щедры на советы: где есть лучшие трюфели, кого из соседей-виноделов навестить и где дегустировать так, чтобы потом не было мучительно стыдно.
Завтраки накрывали на улице.
Утро. Конец октября. Листва на винограднике сменила летний гардероб на золото и бордо — по-парижски сдержанно и дорого. Птицы пели, солнце было ласковым, а жизнь — подозрительно гармоничной.
Свежий круассан, деревенское масло, поздняя малина. Чашка капучино и вид на розовый сад с виноградниками. И вдруг — где-то изнутри, минуя все преграды, у меня вырывается:
— Я мечтаю на старости лет сидеть на своем винограднике с бокалом собственного вина!
Женщина сняла очки, посмотрела на меня своим нордическим взглядом — тем самым, который не предполагает сомнений, — и сказала:
— А что ты живешь и мечтаешь? Делай сейчас! На старости лет у тебя не будет для этого сил.
В литературе такие моменты обычно описывают фразой: «В этот миг ее пронзила молния». Так вот — подтверждаю, молния была. Причем с полным эффектом присутствия. За считаные секунды вся моя жизнь сложилась в понятный пазл: зачем я тогда так внезапно села на поезд, для чего окончила курсы сомелье и почему каждый возможный отпуск с упорством проводила, изучая новые терруары.
Та самая далекая голубая мечта выскочила наружу как черт из табакерки.
Причем не просто выскочила — а тут же уселась и дала понять: «Я должна стать виноделом. И это безапеляционно!»